Перечитывая дневник

Перечитывая дневник, который вела Елизавета Нарышкина (урожденная кн. Куракина), в трагическом 1917-м году, сделал для себя несколько важных выводов о том, как разворачивались события по захвату помещичьих земель и имений, и как менялось само восприятие этих событий.
Е. А. Нарышкина (ей было тогда 79 лет), гофмайстерина императорского двора, находилась в этот момент в Александровском дворце, при императорской семье, лишь периодически получая известия из своего имения Степановское в Тверской губернии.

«Царское Село.
28 февраля 1917-го.
События развиваются с быстротой невероятной. Образовался комитет, с Родзянко во главе, для поддержания порядка. На его сторону один за одним переходят полки. Все воинские части перешли на сторону Думы. Караулы в Зимнем дворце сняты. Говорят, поехали в Царское известить императрицу о перемене правления. Государя встретили в Бологом, чтобы сообщить ему о положении дел; должен был быть в Думе в 2 часа.
Полная революция произведена спокойно. 2 марта.
Государь в Царском, подписал конституцию. Императрица в волнении: хотят объявить и Михаила регентом. 3 марта.
Как и всегда, партию порядка и законности захлестывают революционеры и демагоги, требуют республики. Анархия. Насилие на улицах, много убитых, грабежи в домах. В Твери убит Бюнтинг. Убит и один из Вяземских. Государь подписал отречение за себя и за сына. Отчаяние.

14 марта.
У меня был делегат Временного правительства Коцебу; сообщил мне хорошие вести о Кире, но в Степановском разворовали моих коров. Написала Силину, чтобы узнать подробности. Пожалуй, придется продать мое Степановское, которым я так дорожила. 15 марта.
Сегодня неделя моего плена. В Степановском беспорядки, как и повсюду. Бедный Бюнтинг (тверской губернатор) убит; нет больше ни станового, ни урядника, ни стражников. Ожидаю скорее раздела хулиганами, чем восставшими крестьянами. Чувствую, что никогда уже больше не увижу мое милое Степановское, где меня любили. Если начнут грабить, не прибегну к оружию. Не нужно крови и ненависти в этом уголке, где я старалась наладить мир и любовь. Думаю, что придется продать его, а потом, как и повсюду, там водворятся евреи. Мне бы хотелось, чтобы крестьяне обо мне пожалели и за меня молились. Полученные средства дадут мне возможность прожить остаток дней в тиши и уединении, ожидая воскресения. Чувствую слабость и приливы крови к сердцу и к голове. Боюсь насильственной смерти. Надо положиться на Бога». Из этих дневниковых заметок видно, что первые беспорядки и грабежи в помещичьих усадьбах начались уже через две недели после отречения царя, сразу после Февральской революции – «разворовали моих коров». В этот момент Елизавете Алексеевной еще не понятно, кто устраивает беспорядки в усадьбе. Ей думается, что это возможно какие-то «хулиганы», а не ее крестьяне. Но уже в эти первые недели после свершившейся буржуазной революции, она решает, что ей придется продать усадьбу и везде «водворятся евреи», так она в своих дневниках пишет о капиталистах. В тот момент ей кажется, что постепенно всю власть возьмут новые буржуа. «30 апреля.
Получила письмо от Силина; пишет, что в Степановском увели мое великолепное стадо и засеяли мои поля. Все это дело рук школьного техника, который выжил управляющего и принялся грабить имение. Управляющему удалось вернуться и выгнать техника. Придется теперь все ликвидировать и прикончить хозяйство. Прощай, мое дорогое Степановское, ты меня больше не увидишь ни живой, ни мертвой. Я больше не желаю, чтобы меня там похоронили. Утешаюсь чтением пророчеств о конце мира. Я тоже подошла к концу жизни и отдаю в руки Божьи оставшиеся грустные дни моего существования, умоляя его освободить мою душу от всяких земных привязанностей». Таким образом, уже к концу апреля, помещечьи земли были самовольно захвачены местным населением и даже «засеяны», коровы были «угнаны», т.е. разворованы и по-видимому распределены между местными крестьянами. Руководили этими процессами сами же местные. В нашем случае руками «школьного техника». Управляющему имения удается в апреле хоть на время остановить разграбление господского дома, но зем

а не только между начальни

Предыдущая новость

ля тем не менее был

Следующая новость